Не жертва, а взрослый

Учителя тоже становятся объектом травли — со стороны учеников, их родителей и даже коллег. Это трудно признавать, и далеко не все педагоги решаются и заявить об этом, и защитить свои права.

«Юридический путь решения вопросов — это не то, с чего стоит начинать», — говорит Роман Царев, учитель права школы «Летово», юрист и медиатор. Если дело дошло до полиции и того, что следует за обращением к ней, значит, конфликт вошел в стадию, которая не решается педагогически. При этом важно понимать, что юридического понятия буллинга не существует: «Юридически говорить про буллинг не очень корректно. Но мы можем говорить о формах различных правонарушений: административных, уголовных, дисциплинарных», — уточняет Царев.

Разумеется, если учитель понимает, что существует угроза его жизни и здоровью, нужно набирать 112 и сообщать об угрозах администрации школы. Но юрист напоминает, что граница между реальной и воображаемой угрозой не всегда очевидна. Если учитель услышал, как подростки говорят «бесит, убил бы», важен контекст: какой это подросток — обучающийся в казенном учреждении в системе ФСИН или просто раздраженный школьник?

Важно отметить, что закон об образовании обязывает учеников уважать честь и достоинство работников школы (ст. 43 закона «Об образовании»). Нарушение этого является дисциплинарным проступком, который рассматривается в соответствии с локальными актами школы. Педагог может письменно обратиться к администрации с требованием применить к ученику, нарушающему его права, дисциплинарное взыскание, и такое обращение обязательно к рассмотрению (ст. 47 закона «Об образовании»).

Однако основную часть ситуаций, которые мы привычно называем буллингом, Роман Царев относит к конфликтам, которые решаются медиацией и переговорами. Методические рекомендации Минпросвещения по организации служб медиации и примирения от 2025 года прямо говорят о том, что медиативные и восстановительные практики применяются в конфликтах между участниками образовательных отношений, «в том числе ситуация травли (буллинга и моббинга)». Для конфликта между учеником и сотрудником школы предлагается медиация или программа примирения. Для ситуации, когда «большая часть класса объединилась против одного», — круг сообщества. Для конфликта между родителем и педагогом — медиация. Для ситуации, когда конфликт разросся и в него включились группы родителей, администрация, СМИ и вышестоящие инстанции, — школьно-родительский совет и восстановительные практики. Важное условие — добровольность: окончательное решение об участии во встрече каждая сторона принимает сама.

Создать службу медиации и примирения можно в любой школе; разумеется, сделать так, чтобы она действительно работала, не так просто.

Сложнее ситуация, когда оскорбительные действия в отношении педагога со стороны учеников происходят за пределами школы. Например, ученики систематически пишут смываемой краской на машине учителя оскорбления; здесь все зависит от того, какое решение о защите своих прав гражданина примет учитель.

Если учитель решит отстаивать свои права — в конфликте с учеником, родителем или коллегой, — ему понадобится фиксация оскорбительных, по его мнению, высказываний. Роман Царев советует переводить проблемную коммуникацию в письменную форму — при необходимости ее можно заверить у нотариуса.

Однако до того момента, когда решение конфликта перейдет в юридическую плоскость, можно попытаться изменить ситуацию, используя педагогический и поведенческий инструментарий.

Поскольку закон не дает определения буллинга, важно решить, что все участники образовательного процесса понимают под этим термином.

Психолог школы «Эпишкола» (Санкт-Петербург) Мария Яковлева, например, разделяет давление со стороны родителей и со стороны детей. Молодые неопытные педагоги, по ее наблюдениям, сталкиваются с тем и другим: «Родители могут считать таких педагогов некомпетентными. Но я не назвала бы это буллингом, это, скорее, высокомерное и презрительное отношение. А вот подростки могут не подчиняться, высмеивать, издеваться. Это штука посерьезнее».

Словом «буллинг» часто называют весь спектр происходящего: от того, что учителя «слушают через раз», до систематических издевательств.

Роман Царев предлагает два критерия, по которым учитель может решить, столкнулся ли он с буллингом. По мнению Дмитрия Шноля, учителя математики, есть еще один — организованность.

В этой ситуации стоит работать именно с теми, кто начал, а не со всем классом.

Если учитель понял, что ситуация повторяется и не меняется из-за его усилий, первый шаг — свериться с профессиональным мнением человека, у которого есть опыт работы с такими проблемами: это может быть коллега, администратор, школьный психолог.

«У меня строгая точка зрения: ответственность за воспитание в большей степени лежит на взрослом, как на более сформированном физически и имеющем больший жизненный опыт и специальные знания. Поэтому я считаю, что случаи буллинга в адрес учителя часто происходят от нехватки профессионализма», — говорит Мария Яковлева.

Это значит не то, что учитель виноват в травле, но то, что у него больше инструментов, чтобы влиять на ситуацию.

Минимальную рамку того, что должен знать и уметь каждый учитель, задает профессиональный стандарт педагога, утвержденный Министерством труда в 2013 году. В частности, учитель должен уметь «управлять учебными группами с целью вовлечения обучающихся в процесс обучения и воспитания», «анализировать реальное состояние дел в учебной группе, поддерживать в детском коллективе деловую, дружелюбную атмосферу», знать «основные закономерности возрастного развития, стадии и кризисы развития и социализации личности», «закономерности формирования детско-взрослых сообществ», а еще «владеть технологиями диагностики причин конфликтных ситуаций, их профилактики и разрешения».

Обладают ли учителя этими навыками на самом деле?

«Есть техники управления поведением, которые просто должны „ставиться“ в педагогических вузах», — говорит Дмитрий Шноль.

По его словам, в самом начале работы с классом нужно обязательно договориться о правилах: «Тот, кто устанавливает правила, уже доминирует. Первый урок должен быть очень деловым: у вас будет основная рабочая тетрадь, домашние работы будете сдавать так-то. К вопросам, которые возникнут, лучше подготовиться заранее. „А можно мне писать зеленой ручкой?“ — „Нет, я проверяю зеленой, мне будет неудобно“ — примерно так».

Правил не обязательно должно быть много, Роман Царев говорит, что в его педагогической практике их всего два, и созданы они из позиции уважения ко всем участникам урока: «Первое — говорит один, если это не коллективное обсуждение. Второе — все потребности, не относящиеся к уроку, удовлетворяются за дверями кабинета. Это касается всего, и игр в Доту, например».

Оба собеседника солидарны в том, что кроме установления четких правил важна последовательность в их реализации: пообещал — сделай, но если чувствуешь, что сил настоять на своем не хватит — не обещай.

Самое неожиданное, что говорит учитель права и юрист Роман Царев о буллинге, относится не к праву, а к позиции учителя: «Любой ли учитель может стать жертвой буллинга? Как юрист я отвечу, что да. А как педагог — что ключевое слово здесь „жертва“. Считает ли себя человек в этот момент жертвой или управляет этой ситуацией?».

Дмитрий Шноль объясняет: «Поведение учеников — это задачка для тебя. Нет презумпции, что ты придешь и все дети будут учиться. С кем-то будут сложности, и надо понимать, что эти сложности — часть твоей профессии. Сегодня попробовал что-то, не сработало — надо думать дальше. Это как у хирурга: кровь хлещет, но у тебя задача не паниковать, а понять, какой сосуд зажать».

Дмитрий Шноль перечисляет другие — достаточно простые и ясные — практики управления поведением класса.

1. 1

   Инициатива всегда у учителя

   «У ученика есть право задать вопрос, и он может пользоваться этим правом, чтобы „увести“ тебя от темы урока. Если ты „ведешься“, уже ученик становится главным — он ломает тебе урок: у тебя был план, он провел интервенцию — а ты не показал, что ты тут хозяин. Да, отступить от плана можно, если ты считаешь, что это полезно для всех. Но решение все равно принимаешь ты».

2. 2

   Начатое нужно довести до конца

   «Если ты решил человека пересадить, ты этого добиваешься. Не бывает так: „Петя, пересядь“ — „Да я ничего не сделал“ — „Ну ладно“».

3. 3

   Без риторических вопросов, все замечания должны быть предельно конкретны

   «Предположим, кто-то шумит на последней парте, а ты: „Я вам не мешаю?“ — „Мешаете“. И что дальше? И не нужно говорить: „Миша, не шуми“ — „А я не шумел“. Говори конкретно: „Миша, мне кажется, ты отвлекся. Вернись, пожалуйста, к заданию“. Ты не оцениваешь, а констатируешь то, что произошло и что надо сделать. Это не унизительно, и на этом поле ученику трудно заработать очки».

4. 4

   Без публичного давления

   «Ты видишь, что человек не достал учебник. Можно встать над ним: „Ну доставай“. Урок стоит, все наблюдают, а рассерженный подросток будет доставать этот учебник долго, так, чтобы все видели. А можно сказать: „Достань, пожалуйста, учебник, страница такая“ — и отойти. Вопрос закрыт».

5. 5

   Договариваться заранее и наедине

   «Подросток не хочет пересаживаться не потому, что не хочет пересаживаться, а потому, что это публичная история, его телом кто-то командует. Иногда полезнее дотерпеть урок, попросить остаться и договориться на перемене. И это не на эмоциях, а сообщая правила: „Миша, у тебя еще два предупреждения. Если я увижу, что ты отвлекаешься, мы договариваемся, что ты пересядешь“. А потом — „по нашей договоренности“».

Энергию отрицательного лидера можно перенаправить в рабочее русло — например, поручить что-то организовать на следующем уроке. «Иногда работает, иногда нет, но попробовать можно», — говорит Шноль.

Жесткость поведенческих рамок не означает отсутствия человечности.

«Ты ставишь ученику четкие, понятные, возможно, достаточно жесткие для него рамки. Но при этом ты ему сочувствуешь. Подростковый возраст — очень тяжелое время, подростку тяжелее, чем тебе. И подросток чувствует, что ты пересадил его из рабочих соображений, но не исключил из сердца», — объясняет Дмитрий Шноль.

Опытный администратор, учитель или психолог часто чувствуют уязвимость нового коллеги еще до его первого урока.

Мария Яковлева участвует в наборе педагогов в своей школе и перечисляет качества, на которые обращает внимание (сразу оговаривая, что эта оценка субъективна, объективных шкал нет):

• беззащитность;
• неадекватность в коммуникации: человек отвечает не на тот вопрос, не видит, что происходит с детьми, не считывает эмоции, занят собой;
• размытые личные границы: учитель рассказывает личные подробности о себе или интересуется личным у детей;
• инфантильность;
• желание дружить с детьми или желание получать безусловную любовь и восхищение.

«Не так ужасно каждое качество отдельно, как их сочетание», — говорит Яковлева.

По мнению Дмитрия Шноля, в группе риска чаще оказываются те, кто приходит в школу за отношениями, кто хочет, например, исправить собственный школьный опыт и выстраивает работу вокруг идеи «главное — человеческие отношения, а правила вторичны».

Похожая ловушка — великая миссия. «Один молодой человек объяснял мне, что как классный руководитель он должен сделать так, чтобы у школьников было счастливое детство. Мне хотелось сказать: „Что ты о себе возомнил?“ Не нужна эта миссия. Ты можешь быть примером устойчивого человека, который делает свою работу: вовремя приходит, проверяет как надо, справедливо оценивает. Это вообще-то довольно много. А если еще в результате кто-то полюбит твой предмет...» — рассуждает Шноль.

Знание предмета, по его мнению, тоже играет роль, но не главную. «Конечно, если человек делает дурацкие ошибки в собственном предмете, шансы на то, что его будут травить, есть. Но чаще бывает по-другому: отрицательный лидер в классе, которому особенно нечего противопоставить учителю, борется с ним как с сильной личностью. Самоутверждается за счет борьбы со взрослым».

А главный совет, который, не сговариваясь, дают Дмитрий Шноль и Роман Царев — войти в класс не «собой», а в профессиональной роли. «Не сначала дорасти лично, а потом входить в класс. Так не получится: может, ты никогда не дорастешь. Но надо надеть костюм той роли, в которой ты находишься», — говорит Шноль.

Важно помнить: зачастую поведение подростка обращено не к конкретному учителю, а к его роли.

«Подросток делает что-то на грани или за гранью, но это в каком-то смысле вообще не про тебя. Он выражает миру, что ему плохо, а ты попался под руку, потому что ты часть этого мира, агент взрослого мира. Но в хорошей учительской позиции тебя как будто бы ничего не может обидеть», — говорит Дмитрий Шноль.

Роман Царев говорит, что медиация научила его разделять эмоции и поведение: «Я могу испытывать любые эмоции, и я ни перед кем не несу ответственности за них, но я несу ответственность за свое поведение и поступки, которые совершаю под воздействием эмоций». И можно кипеть от нелюбви к конкретному классу, но поведение все равно остается зоной ответственности взрослого.

Педагогу, столкнувшемуся с буллингом в свой адрес, не стоит сдаваться после первой неудачи. Главный вопрос, который нужно задать себе — как обстоят дела с другими классами, которых у учителя обычно несколько. «Если он в состоянии вести другую группу как взрослый, значит, у него это умение есть, и нужно для себя понять, в чем это умение состоит», — объясняет Шноль.

Время тоже работает на учителя: бывает, что сложный класс вырастает, и отношения налаживаются. И все же иногда правильным решением для школы становится перемена — но не уход учителя вообще, а смена учителя для класса.

Психолог Мария Яковлева считает, что учитель, которого травят, может переломить ситуацию, но это сложно: «Это колоссальная внутренняя работа, в которой нужна помощь психолога или даже психотерапевта. Чаще всего такие люди боятся возразить, боятся проявленной агрессии, не могут одновременно и говорить, и следить за детьми. Это очень глубинные структуры личности, с которыми надо работать».

Роман Царев говорит о том, что уходить из школы нужно, когда ты понял, что не управляешь ситуацией вообще, никак, и возникают страх, стыд: «Ужасно, если каждый день ты входишь в класс с ощущением, что сейчас опять что-то случится и ты опять будешь страдать. Это путь к выгоранию и даже к ненависти — к профессии, к детям и ко всему прочему».

Уход из школы в такой ситуации — не обязательно уход из профессии навсегда. Для кого-то это становится возможностью что-то понять про себя и потом вернуться в образование, но в другой роли или в другом месте.